это путник постучался в двери дома моего только путник больше ничего

Edgar Allan Poe The Raven точный перевод

Довольно точный построчный перевод с сохранением ритма оригинала, схемы рифм (в том числе внутристрочных) и авторского повтора слов.

Эдгар Аллан По
Ворон

Как-то в сумрак, запоздало, я корпел, уже усталый
И почти заснув, над книгой, позабытой мной давно,
Вдруг какой-то звук раздался, будто кто-то постучался,
Мягким стуком постучался в двери дома моего
«Это путник, — я замялся, — У порога моего.
Путник, только и всего».

Да, сейчас я помню точно, было это зимней ночью,
Блики пламени, как клочья, в догорающих углях.
Ждал я в муках час рассветный, в книгах всё искал, но тщетно
Утешенья, чтобы больше не оплакивать мне прах
Светлой девы, что Ленорой в ангельских зовут рядах –
Ну а здесь уже никак.

Но вдруг шорох мягкой шторы страх в меня вселил, с которым
Я по странности и жути не сравнил бы ничего.
Сердца стук не унимался, снова повторять я взялся:
«Это путник оказался у порога моего.
Поздний путник постучался в двери дома моего.
Путник, только и всего».

Вскоре с духом я собрался и уже не колебался,
«Сэр, или Мадам, простите, долго вас впустить не мог;
Слышал я сквозь сон едва ли, как вы тихо постучали,
Вы так мягко постучали в двери дома моего», —
Отпер с этими словами двери дома своего:
Тьма, и больше ничего.

Долго я стоял в сомненьях, предаваясь наважденью
И надежде, слишком смелой для всех смертных до сих пор.
Но повсюду мрак был полный, тишина вокруг безмолвна,
Я услышал только слово громким шёпотом: «Ленор!»
Это я шепнул, и эхо мне ответило: «Ленор!»
Эхо, больше ничего.

Сердце трепетно заныло, дверь поспешно затворил я.
Снова стук — и даже лучше слышал я теперь его.
Я сказал себе: «Спокойно, то решётки звук оконной,
Опасаться нет резона, просто выгляну во двор —
Успокоюсь и проверю: никакой загадки, вздор.
Ветер, больше ничего!»

Подошёл к окну и ставню я открыл —и вдруг влетает
Внутрь ворон величавый, как из мифов о былом.
Меня смерив важным взглядом, ворон сел на бюст Паллады,
Будто это так и надо, будто ждали тут его,
Взгромоздился и уселся, будто место тут его —
Смотрит, больше ничего.

Я над гостем цвета смоли позабавился невольно —
Над напыщенностью важной, что себе он в миг придал:
«Хоть твой хохолок короткий, малый явно ты не робкий,
Старый ворон, жуткий гость мой из Плутонова гнезда,
Как тебя там величали, в лоне мрачного гнезда?»
Он ответил: «Никогда».

Я не мог не удивиться, что вопрос был понят птицей,
Впрочем смысл ее ответа показался невпопад:
Согласитесь, что от веку никакому человеку
В доме видеть птицу редкий этот шанс не выпадал,
Видеть у себя над дверью редкий шанс не выпадал
Птицу с кличкой «Никогда».

Но одно лишь это слово мне промолвил мрачный ворон,
Будто в странный сей ответ он сущность всю свою влагал.
Никакого больше звука, крыльев взмаха или стука,
И я буркнул, что наутро ворон сгинет без следа —
Как друзья мои все прежде, как надежды — без следа.
Вдруг сказал он: «Никогда».

С дрожью должен был признать я, что звучало это кстати,
Но решил, что ворон вряд ли мои мысли угадал —
Может быть он это слово знал от жертвы рока злого,
Слышал снова он и снова, как стенал тот и страдал —
Так звучала панихида по надеждам, и тогда
Он запомнил: «Никогда».

Все же гость мой цвета смоли был забавен, и невольно,
В кресле ближе я подъехал к месту, где он восседал,
И пытался я представить, что хранила птичья память,
След какой могли оставить чьи-то горькие года,
Что за рок зловещим духом вдруг привлёк его сюда
Мне прокаркать «никогда».

Так, увлёкшийся гаданьем, я сидел, храня молчанье,
В странной птице ощущая жар огня и холод льда.
Её взгляд сжигал мне душу. Я склонился на подушку,
Погружаясь в омут плюша в фиолетовых цветах —
Этот мягкий омут плюша в фиолетовых цветах
Ей не мять, ах, никогда!

Вдруг весь воздух закружило, я почуял дым кадила,
Будто ангелов незримо пролетела череда.
Я вскричал: «Безумец! Это — Бог тебе чрез духов света
От сей скорби беззаветной и тоски свободу дал!
Так вкуси свободу эту, и придет покой тогда!»
Ворон каркнул: «Никогда».

Я взмолился: «Вестник ада! Пусть ты зло, но знаешь правду!
Так скажи мне, заклинаю, будет ли покой мне дан?
Будь ты адом порождённый или бурей принесённый
В край могильный, скорби полный, ты ль знаменье, что я ждал?
Есть ли в мире исцеленье? Я утешусь ли когда?
Ворон молвил: «Никогда!»

«Подавись ты этим словом, чтоб тебя не слышал снова!, —
Закричал ему я, — С бурей мчись до ада иль гнезда!
И пера чтоб не нашёл я в знак той лжи, что ты наплёл мне,
Позабудь о моём доме, сгинь отсюда без следа!
Не сиди, не клюй мне сердце, прочь отсюда без следа!
Ворон молвил: «Никогда!»

Демон этот, будь он проклят, так и смотрит, так и смотрит,
И мертвецкий бюст Паллады для него как пьедестал,
Все сидит, и в свете лампы тень его ложится на пол,
Будто бездна тянет лапы, меня манит в никуда,
И душе моей, объятой бесконечной тьмой без дна,
Не подняться — никогда!

Источник

ВОРОН ( Перевод Дм. Мережковского)

Погруженный в скорбь немую
и усталый, в ночь глухую,
Раз, когда поник в дремоте
я над книгой одного
Из забытых миром знаний,
книгой полной обаяний, —
Стук донесся, стук нежданный
в двери дома моего:
«Это путник постучался
в двери дома моего,
Только путник —
больше ничего».

Читайте также:  авито яркеево недвижимость частный домов

В декабре, — я помню — было
это полночью yнылой.
В очаге под пеплом угли
разгорались иногда.
Груды книг не утоляли
ни на миг моей печали —
Об утраченной Леноре,
той, чье имя навсегда —
В сонме ангелов — Ленора,
той, чье имя навсегда
В этом мире стерлось —
без следа.

От дыханья ночи бурной
занавески шелк пурпурный
Шелестел, и непонятный
страх рождался от всего.
Думал, сердце успокою,
все еще твердил порою:
«Это гость стучится робко
в двери дома моего,
Запоздалый гость стучится
в двери дома моего,
Только гость, —
и больше ничего!»

И когда преодолело
сердце страх, я молвил смело:
«Вы простите мне, обидеть
не хотел я никого;
Я на миг уснул тревожно:
слишком тихо, осторожно, —
Слишком тихо вы стучались
в двери дома моего…»
И открыл тогда я настежь
двери дома моего —
Мрак ночной, —
и больше ничего.

Все, что дух мой волновало,
все, что снилось и смущало,
До сих пор не посещало
в этом мире никого.
И ни голоса, ни знака —
из таинственного мрака…
Вдруг «Ленора!» прозвучало
близ жилища моего…
Сам шепнул я это имя,
и проснулся от него.
Только эхо —
больше ничего.

Но душа моя горела,
притворил я дверь несмело.
Стук опять раздался громче;
я подумал: «Ничего,
Это стук в окне случайный,
никакой здесь нету тайны:
Посмотрю и успокою
трепет сердца моего,
Успокою на мгновенье
трепет сердца моего.
Это ветер —
больше ничего».

Я открыл окно, и странный
гость полночный, гость нежданный,
Ворон царственный влетает;
я привета от него
Не дождался. Но отважно, —
как хозяин, гордо, важно
Полетел он прямо к двери,
к двери дома моего,
И вспорхнул на бюст Паллады,
сел так тихо на него,
Тихо сел, —
и больше ничего.

Как ни грустно, как ни больно, —
улыбнулся я невольно
И сказал: «Твое коварство
победим мы без труда,
Но тебя, мой гость зловещий,
Ворон древний, Ворон вещий,
К нам с пределов вечной Ночи
прилетающий сюда,
Как зовут в стране, откуда
прилетаешь ты сюда?»
И ответил Ворон:
«Никогда».

Говорит так ясно птица,
не могу я надивиться.
Но, казалось, что надежда
ей навек была чужда.
То не жди себе отрады,
в чьем дому на бюст Паллады
Сядет Ворон над дверьми;
от несчастья никуда, —
Тот, кто Ворона увидел, —
не спасется никуда,
Ворона, чье имя:
«Никогда».

Говорил он это слово
так печально, так сурово,
Что, казалось, в нем всю душу
изливал; и вот, когда
Недвижим на изваяньи
он сидел в немом молчаньи,
Я шепнул: «Как счастье, дружба
улетели навсегда,
Улетит и эта птица
завтра утром навсегда».
И ответил Ворон:
«Никогда».

И сказал я, вздрогнув снова:
«Верно молвить это слово
Научил его хозяин
в дни тяжелые, когда
Он преследуем был Роком,
и в несчастьи одиноком,
Вместо песни лебединой,
в эти долгие года
Для него был стон единый
в эти грустные года —
Никогда, — уж больше
никогда!»

Так я думал и невольно
улыбнулся, как ни больно.
Повернул тихонько кресло
к бюсту бледному, туда,
Где был Ворон, погрузился
в бархат кресел и забылся…
«Страшный Ворон, мой ужасный
гость, — подумал я тогда —
Страшный, древний Ворон, горе
возвещающий всегда,
Что же значит крик твой:
«Никогда»?

Угадать стараюсь тщетно;
смотрит Ворон безответно.
Свой горящий взор мне в сердце
заронил он навсегда.
И в раздумьи над загадкой
я поник в дремоте сладкой
Головой на бархат, лампой
озаренный. Никогда
На лиловый бархат кресел,
как в счастливые года,
Ей уж не склоняться —
никогда!

И казалось мне: струило
дым незримое кадило,
Прилетели Серафимы,
шелестели иногда
Их шаги, как дуновенье:
«Это Бог мне шлет забвенье!
Пей же сладкое забвенье,
пей, чтоб в сердце навсегда
Об утраченной Леноре
стерлась память — навсегда. »
И сказал мне Ворон:
«Никогда».

«Я молю, пророк зловещий,
птица ты иль демон вещий.
Злой ли Дух тебя из Ночи,
или вихрь занес сюда
Из пустыни мертвой, вечной,
безнадежной, бесконечной, —
Будет ли, молю, скажи мне,
будет ли хоть там, куда
Снизойдем мы после смерти, —
сердцу отдых навсегда?»
И ответил Ворон:
«Никогда».

«Я молю, пророк зловещий,
птица ты иль демон вещий,
Заклинаю небом, Богом,
отвечай, в тот день, когда
Я Эдем увижу дальной,
обниму ль душой печальной
Душу светлую Леноры,
той, чье имя навсегда
В сонме ангелов — Ленора,
лучезарной навсегда?»
И ответил Ворон:
«Никогда».

«Прочь! — воскликнул я, вставая, —
демон ты иль птица злая.
Прочь! — вернись в пределы Ночи,
чтобы больше никогда
Ни одно из перьев черных,
не напомнило позорных,
Лживых слов твоих! Оставь же
бюст Паллады навсегда,
Из души моей твой образ
я исторгну навсегда!»
И ответил Ворон:
«Никогда».

И сидит, сидит с тех пор он
там над дверью черный Ворон,
С бюста бледного Паллады
не исчезнет никуда.
У него такие очи,
как у Злого Духа ночи,
Сном объятого; и лампа
тень бросает. Навсегда
К этой тени черной птицы
пригвожденный навсегда, —
Не воспрянет дух мой —
никогда!

Оригинал:

The Raven

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, «Lenore?»
This I whispered, and an echo murmured back the word, «Lenore!»
Merely this and nothing more.

Thus I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom`s core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion`s velvet lining that the lamp-light gloated o`er,
But whose velvet-violet lining with the lamp-light gloating o`er,
She shall press, ah, nevermore!

Читайте также:  беседка для дачи деревянная чертежи

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.
«Wretch», I cried, «thy God hath lent thee – by these angels he hath sent thee
Respite – respite and nepenthe from thy memories of Lenore;
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost
Lenore!»
Quoth the Raven «Nevermore.»

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon`s that is dreaming,
And the lamp-light o`er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted – nevermore!

Источник

«Ворон» как прощание с друзьями

Тайный смысл знаменитого стихотворения Эдгара По в переводе Михаила Зенкевича

Об авторе: Владимир Владимирович Аристов – поэт, прозаик, эссеист.

13 1 1 t«Ворон» Эдгара По в переводе Михаила Зенкевича. Фрагмент рукописи из архива Сергея Зенкевича

Всегда почему-то казалось, что в переводе «Ворона» Эдгара По Михаилом Зенкевичем содержится нечто большее, чем просто переложение, пусть замечательного, но иноязычного, иного текста. И впечатление такое только усилилось с появлением огромного свода различных переводов этого стихотворения в «Литературных памятниках» (Эдгар По. Ворон. – М.: Наука, 2009). Было ощущение, что здесь скрыто неясное – может быть, неясное и для самого автора-переводчика – послание, которое воздействует помимо внешнего сюжета и логических связей. Слишком волнующими были строки, которые выглядели не только как перевод с иного языка, но и как трансформация в другую форму собственных скрытых мыслей, чувств и переживаний. Есть основания для более внимательного чтения-прочтения «совместного» произведения Эдгара По – Михаила Зенкевича.

В отличие, допустим, от Заболоцкого, написавшего стихотворение «Прощание с друзьями», где он обращается к своим соратникам-стихотворцам – Николаю Олейникову, Даниилу Хармсу, Александру Введенскому, – насильственно изъятым из жизни, Зенкевич такого стихотворного текста не создал, хотя не было сомнений, что он всегда думал о своих друзьях-акмеистах со сходной судьбой: Николае Гумилеве, Владимире Нарбуте, Осипе Мандельштаме. Но свое «Прощание с друзьями» Зенкевич неявно оставил в переводе «Ворона».

Для начала скажем несколько слов о свойствах этого перевода как поэтического произведения. В указанном томе зенкевичевский «Ворон», созданный в начале 1940-х, находится в срединной хронологической позиции: до него помещено 10 переводов других авторов и столько же после него. Эти опыты будут продолжаться, но перевод Зенкевича определенно стал уже каноническим.

Стоит упомянуть о возможном влиянии прежних переводов на последующие. Приведем такой краткий, но характерный пример. Вот перевод начала одного известного англоязычного произведения:

Вы хотите знать – откуда

Эти песни и преданья,

От которых веет лесом

И лугов росистых влагой,

Вы хотите знать – откуда

Эти странные легенды,

Где вам чудится порою

Дым синеющий вигвамов.

Это перевод Дмитрием Михаловским «Песни о Гайавате» Генри Лонгфелло, опубликованный в 1866 году в некрасовском еще «Современнике», 30 лет читатели знали именно такого Лонгфелло на русском языке. Но в 90-е годы XIX века появился всем известный сейчас перевод тех же строк:

Если спросите – откуда

Эти сказки и легенды

С их лесным благоуханьем,

Влажной свежестью долины,

Голубым дымком вигвамов.

Это Бунин, сам он в предисловии ссылался на перевод Михаловского, но упрекал того в сухости. Достаточно сравнить два варианта перевода одной строки, чтобы понять глубину отличия: «Дым синеющий вигвамов» и «Голубым дымком вигвамов». В бунинском варианте «уменьшительность» «дыма» и созвучие «Голу-бым» – «дым» решающи.

Для Зенкевича выход осенью 1946 года его сборника «Из американских поэтов» (в короткий период своего рода «перемирия» СССР с Новым Светом; пару лет спустя, во время «борьбы с космополитизмом и империализмом», появление такой книги было бы невозможно) стал некой реализацией «тоски по мировой культуре» (известная фраза Мандельштама начала 1930-х о смыслах акмеизма). Но здесь присутствовало и неявное «соединение» с переводческой культурой предшественников, в основном дореволюционных. В переводе «Ворона», опубликованном впервые в рамках названной книги, Зенкевич использовал – как элементы для своего текста – достижения Мережковского, Бальмонта, Брюсова, Altalena (Жаботинского) и других старших переводчиков. Рассмотрим некоторые сопоставимые фрагменты.

Мережковский переводил так: «Это путник постучался / в двери дома моего, / Только путник – / больше ничего…» Зенкевич использовал конструкцию «больше ничего» (которая в звуковом смысле даже соответствует оригиналу nothing more), но строки изменились: «Гость, – сказал я, – там стучится в двери дома моего, / Гость – и больше ничего». Здесь, во-первых, не ломается размер оригинала («Только путник» лишает стих необходимой инерции метрического размера); во-вторых, и это важнее, «стучится» относится к настоящему времени, а «постучался» – к прошлому, и эффект непосредственного присутствия, переживания усиливается; в-третьих, «Гость» – доверительней, «интимней», чем более отвлеченный (и «романтический») «Путник», – в оригинале Visitor («гость», «визитер»).

Начальный стих у Бальмонта: «Как-то в полночь в час угрюмый, полный тягостною думой…» Зенкевич: «Как-то в полночь в час угрюмый, утомившись от раздумий…» Зенкевич использовал ту же конструкцию, но удалил романтический штамп «полный тягостною думой», и рассказ стал доверительным, вводящим в переживания автора, а не куда-то там, в «просто стихотворение» XIX века.

Брюсов переводил так: «Ах, мне помнится так ясно, был декабрь и час ненастный…» Вот версия Зенкевича: «Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный…» Несомненно, использована та же конструкция, но один нюанс изменяет многое: «был тогда декабрь ненастный» дает некоторую «чувственную» индивидуальную картину промозглого, холодного времени; «был декабрь и час ненастный» – скорее сообщение о календарной дате и немного неуклюжее сочетание из-за кажущегося здесь посторонним, излишним созвучия «час ненастный».

Заслуга Владимира Жаботинского (Altalena) в том, что он первым (или одним из первых) сохранил англоязычный «компонент» в русском переводе: «Nevermore»; к такому же решению склонился и Зенкевич.

Читайте также:  чем выровнять гипсокартонные стены под обои

Можно сравнить переводы двух очень выразительных строк По, приведем их вначале в оригинале:

And the silken, sad, uncertain

rustling of each purple curtain

Thrilled me – filled me with

fantastic terrors never felt before.

Важнейшее нагнетание «изобразительного озноба» Жаботинский тоже попытался передать: «Шелест шелка, шум и шорох в мягких пурпуровых шторах/ Чуткой, жуткой, странной дрожью проникал меня всего…» Зенкевич, очевидно, знал этот перевод и использовал его построения, но эти строки он все же передал несравненно более экспрессивно: «Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах/ Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего…» Дело в том, что перечислительность («Шелест шелка, шум и шорох…») создает ощущение в большей степени описательности чувства, в то время как фраза «Шелковый тревожный шорох…» – более «изобразительна», она не дает отвлечься вниманию на восприятии трех «взаимосочиненных» существительных, которые стоят равноположенными в ряду близких элементов воздействия: шелест, шум, шорох. Здесь опять едва заметная «поправка», но она сильно меняет степень воздействия. Вторая строка у Жаботинского также вводит перечень эпитетов: «Чуткой, жуткой, странной. » То есть переводчик как бы подбирает (перебирает) средства для выражения, что лишает действие непрерывности, непреложности, невозможности выйти из потока событий и ощущений.

Такие примеры показывают, что предшествующие опыты интерпретации одного и того же произведения способны стать неявной основой нового перевода и что многое зависит не только от стихотворного мастерства, но и от того, насколько тема и выразительные средства оригинала в жизненном смысле значимы для переводчика.

Заметим, что обращение к «теме ворона» было, по-видимому, для Зенкевича неслучайным.. (Да и творческое соприкосновение с По случалось у него не единожды: зимой 1922–1923 годов в Саратове, где Зенкевич тогда жил, на сцене Показательного театра Высших государственных мастерских театрального искусства шел спектакль «Король Мор Третий», авторами которого на афише были указаны «Эдгар По – Мих. Зенкевич»; режиссером постановки был знаменитый Абрам Роом, оформителем – известный в те годы художник Валентин Юстицкий). В 1918 году, задолго до опубликования своего перевода «Ворона», он написал стихотворение «Зимовье ворона» (в том же году было напечатано стихотворение Ахматовой «Мне голос был, он звал утешно…»):

Меня ободрил криком

И я, как он, невзгодой несразим,

С угрюмой гордостью

Суровейшей из всех

Здесь – решимость стоицизма, обращенная в будущее (возможно, для такого «ворона» как нечто чуждое звучали бы известные строки Багрицкого: «Возникай содружество ворона с бойцом»).

Но несомненно одно: Зенкевич остался верен поэтическим друзьям своей молодости. В начале 1930-х, работая в «Новом мире», он способствовал появлению там некоторых стихов Мандельштама. Был он и хранителем памяти об ушедших. Многозначительный факт: на вечере к 130-летию Зенкевича один из его учеников вспомнил, что после ухода Зенкевича разбирали его бумаги и обнаружили, что ящик письменного стола был застелен газетой «Петроградская правда» за 1921 год; там красным карандашом была подчеркнута фамилия Гумилева – в списке расстрелянных в августе того года. Догадываясь о трагической судьбе другого акмеиста – Владимира Нарбута, Зенкевич в 1940-м посвятил ему стихи, назвав друга лишь по имени («Эх, Володя. »). Но кажется, самое потаенное послание скрыто именно в переводе «Ворона».

Вот строки По в передаче Зенкевича:

И шепнул я вдруг, вздохнувши: «Как друзья с недавних пор,

Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор».

Каркнул Ворон: «Nevermore!»

При ответе столь удачном вздрогнул я в затишье мрачном,

И сказал я: «Несомненно, затвердил он с давних пор,

Перенял он это слово

Кто под гнетом рока злого

слышал, словно приговор,

Похоронный звон надежды

и свой смертный приговор

Слышал в этом nevermore».

Слово «приговор» многозначно (так же как burden bore в оригинале): это и «судебный приговор» (то, к чему приговаривают), но и «приговор» как «припев», «заговор» (то, что приговаривают про себя).

Здесь скрыто обращение-прощание прежде всего с Мандельштамом, чья весть о Вороне-Воронеже долетела со страниц его «Воронежских тетрадей»:

Пусти меня, отдай меня,

Можно вспомнить, что ахматовский «Воронеж» был напечатан в 1940 году в журнале «Ленинград» без финала («А в комнате опального поэта/ дежурят страх и Муза в свой черед…»), но нет сомнения, что ее близкий круг (и тем более один из «истинных акмеистов») знал и эти строки, и их адресата.

Перевод Зенкевича не воспроизводит, не передает (или не скрывает), но словно бы подразумевает некоторые детали, которые более явно видны в оригинале и в подстрочнике, но в переложении они проходят неким сумрачным незримым фоном:

Till I scarcely more than muttered, Other friends have flown before –

On the morrow he will leave me,

as my Hopes have flown before.

Then the bird said, «Nevermore».

Startled at this stillness broken

by reply so aptly spoken,

«Doubtless», said I, «what it utters is its only stock and store

Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster

Followed fast and followed faster till his songs one burden bore –

Till the dirges of his Hope that

melancholy burden bore

Of ’Never – nevermore’».

Вот подстрочник (из «Литературных памятников»), где особенно важно слово master («владелец», «хозяин», но также и «мастер», может быть, и «автор») и то, что слово «Надежда» (как в оригинале) написано с большой буквы: «Позаимствованный у какого-нибудь несчастного владельца (Ворона), за которым немилосердная Беда/ Гналась все быстрее и быстрее, пока в его песнях не остался один припев –/ Пока в погребальных песнях его Надежды не остался этот мрачный припев/ «Никогда – больше никогда».

Здесь чудится не зашифрованный, но по глубинному совпадению вызванный смысл послания и обращения к «мастеру» и его Надежде (имя его вдовы и хранительницы памяти о нем и его поэзии). Весть, долетевшая таким странным и мрачным способом до читателей перевода, сама нуждалась в переложении и все же была скрыто ясна для них.

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Источник

Оцените статью
Мой дом
Adblock
detector